Дачный выкидыш русской экзистенции

gey

Мы в редакции вашего любимого самиздата уже успели повидать самых диких текстов — и про то, как нашего корреспондента украли полицейские, и про то, как Константин Новиков смотрел на сгнивших детей в наркопритоне, и про то, как советские пионеры под руководством советского пионервожатого пиписьки фотографировали. Но кто сказал, что это предел и что будет легко? Мир в огне, и в нём каждый день происходит какой-то трэш. Так, к нашему автору Аксинье Ремизовой однажды просто пришли на дачу два бездомных гея-бездельника и стали там жить, пока соседу по деревне не снесло задницу электричкой. Но история совсем не про однополый секс и не про дачу, а про настоящую хтонь и выкидыш экзистенции — папа покажет тебе, как он убивает, колония — дом, сарай из шпал, председатель дачного участка дружен с полицией. Рубрика «Русь».

— Вы домик не сдаёте? — как-то раз спросили двое у моей мамы, занимавшейся грядками на даче. — Мы ищем жильё на осень.

Их звали Саша и Лёша. В то время они пробирались на дачные участки, воровали. И даже не столько воровали, а просто устраивали раздрай: рассыпали крупу, сворачивали одеяла в гнёзда, испражнялись на пол. В общем, мама согласилась их принять. Денег они предложить не могли. Но им у нас понравилось, через какое-то время они купили кур и козу, завели собаку, кошек, кроликов. Их собак периодически травили, кроликов воровали, но они заводили новых. Саша и Лёша пьют всё, что крепче кефира, иногда дерутся, прячут паспорта друг друга, боятся, что любимый уедет. Это очень странная жизнь. Постепенно они рассказывали мне свою истории, а я записывала.

 

1.

 

Железнодорожная станция, лесополоса, она же по совместительству — свалка. Дальше дачные участки. Коричневый одноэтажный дом из досок стоит ближе других к путям. За забором грядки с клубникой, между грядками тянется бетонная дорожка, по которой идёт Саша. В одной руке он держит сигарету. Его руки худые и тонкие, как всё его тело. Куртка и джинсы висят на нём, как на пугале.
— Мне было шесть лет, — рассказывает свою историю Саша. — Отец пришёл в дом пьяный, взял меня за шкирку, говорит: «Пойдём, посмотришь, как я убиваю». А что я сделаю? Он просто схватил меня, потащил в соседский дом. Сделали Гале, соседке нашей, десять ножевых ранений. Она ползала по полу, о помощи просила. Потом просто взяли бензином её облили, потом подожгли. Я на следующий день — не знаю, почему — пошёл в тот дом. Увидел там обгоревшее тело. И не смог выйти из этого дома до темноты. Я сидел и думал, что нужно выходить, но вокруг ни единой души, чтобы кому-то крикнуть чего-то. Я так перепугался. Не выдержал и как закричу во всю глотку, на сколько сил хватило. Я так сильно закричал и выскочил. И бежал. Бежал без оглядки. Плакал. Ревел. Потом всю ночь трясся, не спал. Отца не было дома, он скрывался. Милиция потом приходила.

Сашина мать пила, отец пил и постоянно бил остальных членов семьи, Сашу подвешивал за ноги. Его отец с шестнадцати лет путешествовал по этапу: выйдет — сядет, выйдет — сядет. Мать пряталась от него то у бабушки, то у друзей.
— Мама умерла, когда мне шесть лет было. Я начал по улице ходить, под платформой ночевать, на вокзалах. В школу не пошёл, гулять интереснее было, я со всякой шпаной по вокзалам бегал. Бабушка приезжала, еду мне привозила. В общем, в первый класс в двенадцать лет пошёл. Я когда в школу ходил, там одни были, их за убийство потом посадили, Черкасов и Лепатов. Мне утром в школу идти, а они подловят у подъезда и не отпускают. Иногда сутки домой не отпускали, издевались, как хотели.
— А ты что?
— Ну что я сделаю? Я маленький, а они, блин, верзилы взрослые. Мне не убежать, ничего. Сижу, реву. Говорю: «Мне в школу надо», а им пофигу. Меня на второй год оставили. Я плюнул, думаю: «Какая теперь школа, я — дылда, пришёл, там все такие коротышки, а я — лось…».

Саша пробовал работать на овощной базе за сто рублей в день, но быстро завязал. Он жил с бабушкой на её пенсию, жили в долг и еле сводили концы с концами. Но однажды он взял у бабушки тысячу рублей и решил уехать туда, где тепло. Взял билет до Белгорода. Приехал на вокзал, сел.

 

2.

 

Саша больше не хочет говорить, смотрит в окно, неожиданно вскакивает с кровати, бежит на крыльцо и кричит:
— Лёша, хватит уже кур кормить, иди к нам!

В углу участка самодельный сарай из шпал. Там живут коза Белка и десяток рыжих кур. Там большую часть дня проводит Лёша.
— Кстати, с козой смешно получилось, — смеётся Саша. — Когда решили купить, к деревенским бабкам пошли. К тем, что коз держат, их четыре в соседней деревне. Все отказали. Одна сначала согласилась, мы денег нашли, через три дня к ней пришли, а она нам говорит: «Не продам, вот чувствую я, люди вы плохие. Мало ли, козочку мою обижать будете. А правда, что вы друг дружку любите?». Всё мы поняли и уговаривать не стали, в общем, за козой нам пришлось на ферму за сто километров ехать.

В дом заходит Лёша. Он маленького роста, у него большой круглый нос, волосы цвета бетонной плиты. Пальцы короткие. Кожа на руках и лице похожа на старые замороженные окорочка. В руках ведро комбикорма.
— У меня отец трактористом был, — рассказывает Лёша. — Он меня на работу с собой часто брал, на каникулах так вообще. И ночью даже. Ездил с ним, катался. Он меня водить и научил, сажал на колени, давал покрутить, порулить. Мама хотела, чтобы я, как она, поваром стал, а отец хотел, чтобы трактористом. А я вот в тайне надеялся, что что-то случится. Я всегда хотел жить в Москве, лет где-то с пятнадцати. О профессии не сильно задумывался. И папа, и мама, и друзья мои школьные ездили на столицу посмотреть, а вот я — нет. Я где-то внутри знал, что вырасту и любым способом приеду в Москву.

Образование Лёши — строитель пятого разряда. Говорит, что когда-то много получал.
— В двадцать один год первый раз женился, — вспоминает он. — А вообще у меня четыре печати в паспорте, и все не по любви. А последний раз так вообще из жалости. Она сама из Украины была, детдомовская, отец у неё умер, мать умерла. Она жила очень плохо. Приехала ни с чем, с дочкой. Я её просто-напросто подобрал. Я ей и говорю: «Света, я тебя не люблю, если я когда-нибудь кого-нибудь полюблю, я от тебя уйду». Я прямо в глаза сказал. Мы с ней прожили тринадцать лет. Я гулял. Видно было, что тяжело. Она переживала. И вот проходит тринадцать лет.

За окном постоянно раздаются удары молотка.
— Это сторож дом себе достраивает, — поясняет Лёша. — У него тут участок недалеко, всё сам делает, дом у него хороший выходит, мне нравится.
— Вот только мы Антону Фёдоровичу не нравимся, — вмешивается Саша. — Как вечер субботы, или пятницы настаёт, так он приходит с охотничьим ружьём и с псиной своей психованной: «Пристрелю, — говорит, — как кроликов, чтобы не трахались здесь. А то моду американскую взяли в жопу трахаться».

 

3.

 

Одной рукой Саша гладит чёрного пуделя, который приблудился к дому два месяца назад, другой чашку держит.
— Познакомились, разговорились, — Саша рассказывает о первой встрече с Лёшей. — Я ему всё о жизни своей рассказал, приютил он меня у себя. Хороший он, таких нет в Москве. А вообще мы пьяные были, когда первый раз, ну, этим тогда на вокзале занимались. Но когда протрезвел, злее не стал. Мне так хотелось ласки человеческой, я его обнял, он пьяный был, не сопротивлялся. А мне уж всё равно — мужчина, женщина, главное, чтобы понимал, чтобы не бил.

У Лёши на коленях серый полосатый кот, мурчит, как радиатор.
— В быстром порядке жене объяснил, что это мой племянник, — говорит Лёша. — Прожили вчетвером два года. Не могу сказать, что душа в душу, но как-то прожили. Жена, конечно, ничего о нас не знала. Но как-то внезапно оказалось, что моя названная дочка, падчерица, забеременела от Саши.

Лёша лезет в карман за мобильным телефоном и ищет фотографию внучки. Фотографию трудно разглядеть, телефон очень старый, экран сильно поцарапанный, батарейка приклеена скотчем вместо крышки. У девочки вьющиеся чёрные волосы, розовый бант, пухлые губки.
— Она у нас симпатичная, да? — гордо спрашивает Лёша.
— Мы с Лёшиной дочкой просто друг другу понравились, я её не любил, — оправдывается Саша. — Там сеновал был. Ну, мы пошли на сеновал и само собой так получилось. Она хотела аборт сделать, я ей запретил. Родила. Настей назвали. Я их с роддома забирал, розы купил, алые прям. Жить вместе мне с ней не захотелось. Она решила меня как-то сковородкой огреть, а я ей сказал, что в ответку всё равно дам, не посмотрю, что девушка, что слабый пол. Я тоже человек и мне тоже больно. В общем, я оттуда уехал.

Лёша краснеет и повышает голос:
— Я встречаю Сашу через год у своего подъезда. Он меня просит поехать в Москву с ним, говорит, что есть, где жить, что всё будет хорошо, что соскучился. У меня радость, беру с собой только то, в чём ехать. Не думаю ни о чём, что будет, как будет. Да, я сейчас жалею. Но тогда для меня это было счастье.

 

4.

 

Разговор не клеится. Идём с Лёшей вдоль дороги, мимо оседлого цыганского табора, мимо дачных домиков.
— Мне Саша, честно говоря, до лампочки, — вдруг признаётся Леша. — Я хотел Москву, всё. Моя мечта осуществилась. Я мог бы его кинуть с самого начала, я просто не думал, что до такой степени опущусь.

Лёша словно что-то проглатывает:
— Я, когда приехал, работал. Года три работал. То грузчиком, то строителем. Но перестал. Вот я такой дурак. А зачем работать? Если Сашина бабушка кормит, поит. Понимаешь? Деньги на мелкие расходы не давала, но у меня сберкнижка была, на ней кое-какие накопления были. Я сейчас бомж, я всё снял. Ещё в чем загвоздка, вот Сашку на многие работы просто не берут из-за того, что у него на руках вены порезаны. Его не берут, потому что боятся, что он на работе с собой что-то сделает, а им отвечать. А когда я начинаю устраиваться на работу, он говорит, что, если его не возьмут, то и я чтобы не устраивался. Он боится один. Ему нужно, чтобы я был постоянно на глазах. Он боится людей, сторонится, он привык так, он зашуганный. Кричит на меня: «Пойдёшь работать, так съезжай от меня, ищи новую квартиру». Спрашиваю, как жить будем, он говорит, что бабушка прокормит. Месяц попробовал так жить, понравилось. Вот с этого всё и началось, я стал плясать под его дудку, так и пошло, и я обленился, обнаглел, вот какой я стал. Мы полностью материально зависели от его бабушки.

Лёша затихает, но потом снова продолжает винить Сашу:
— Саша хотел, чтобы я с ним по клубам ходил. Он вообще парень гулящий, мать умерла, отец просидел в тюрьме всю жизнь, бабушкой он крутил, что хотел, то с ней и делал. С одной стороны, я бы мог подняться, если бы голова заработала, сейчас нормально жил бы, если бы ушёл от него. Может быть, и женился бы даже.

Сейчас Лёше за сорок пять лет. Теперь его не берут на работу, говорят, что старый.
— Да ещё в свою сторону столько дерьма наслушаешься, что и не веришь в себя, — признаётся он. — Старушка тут неподалёку живёт, Евгения Фёдоровна, сплетница местная. Проходит мимо с кем-нибудь с участков, на нас пальцем показывает, будто мы в зоопарке. И не здоровается. С нами вообще мало кто здесь здоровается. Хотя тут недавно пришла: «Сынки вы бы вскопали мне грядочку». А мы и вскопали. Теперь вроде пальцем не показывает, педиками не называет, хотя бы в глаза.

 

5.

 

— Знаешь, мне хочется быть нужным, — говорит Лёша. — Саша иногда, когда я в запой уйду, к бабушке уезжает. Когда я один, мне плохо. Скучно. Хочу, чтобы он приехал, начинаю ему названивать. Мне хочется, чтобы я был ему нужен. Одному мне плохо, я тоскую.

Через какое-то время приходит Саша, и мы идём с ним гулять вдоль недавно вспаханного поля.
— Мне кажется, если бы меня не было, он бы погиб, — говорит Саша. — Бабушка злится и орёт, но какую-то еду всё равно даёт, денег, правда, не даёт.

После прогулки разговариваю с Лёшей. Они вместе не хотят говорить. Похоже, поссорились. Лёша говорит шёпотом.
— Я не хочу возвращаться к жене, — шепчет Леша. — У меня не то что совесть не позволит, а получается, я нищий к ней приду. Она уже с другим живёт. Она о моей жизни не знает, думает, что у меня всё хорошо. Я ей вру. Я ей не могу сказать, что так опустился. Была бы она одна, я, может, и приехал бы к ней, может, и сошлись бы, а Сашу я бы оставил одного. Я ему как-то раз это сказал. Он обиделся, даже озверел. Сказал, что убьёт меня.

Лёша чешет брюхо чёрному пуделю и продолжает нашёптывать:
— Мне его раньше было жалко, а теперь нет, мы одинаковые. Вот только он даже на свою жизнь плюет. Он заболел серьёзно, я его гоню в больницу, он не хочет идти. Может, боится. Думаешь, почему я настаиваю? Не для того, чтобы его вылечили, нет. Понимаешь? За это время я смогу походить, разузнать, может, на работу устроиться, может быть, уехать куда-нибудь, где он меня не найдёт. Где никто меня не найдёт, чтобы ничего не бояться.
— Чего же ещё бояться?
— Председатель нашего дачного товарищества тут заходил, — шипит Лёша. — Ему сторож всё о нас рассказал, так он пришёл и говорит: «Я на вас полицию натравлю, нечего у нас на участках таким, как вы, делать, убирайтесь отсюда. До первой кражи вы здесь. Поняли? И мне всё равно, кто и что украдёт! Сядете вы, уж в тюрьме-то вам понравится». Ну что им всем от меня нужно?

 

6.

 

Месяц назад Саша ездил к бабушке, поскользнулся и упал. Пьяный был. Прохожие вызвали скорую. В больнице его обследовали и обнаружили затемнение в лёгких. Сказали, что рак и жить ему осталась максимум полгода.

Сидим с Сашей на крыльце домика, он курит.
— Я нужен, наверное, только Лёшке и бабушке, — говорит Саша. — Вот я не знаю, нужен я моей дочери или нет, она ещё маленькая, в голове одни игрушки. Я бы хотел быть хорошим отцом, воспитывать, играть, кормить, обувать, одевать. Игрушки дарить каждый раз, не обязательно там по праздникам, а в любое время, в детский садик водить за ручку, в школу. Самое главное, чтобы она не проституткой выросла, чтобы дети были у неё.

Выхожу из калитки, а мимо мужик идёт, сторож местный:
— Как там наши любвеобильные герои поживают?
— Нормально. А почему герои?
— А они не рассказали? — удивляется сторож. — Тут на прошлой неделе мужика поездом задавило. Ну, как, не совсем задавило. Задницу снесло. Была попа — и не стало. И главное, полная платформа народу стояла. Наблюдали, и хоть бы кто позвонил в скорую. Я, честно сказать, тоже растерялся. А они давай названивать в МЧС. Лёшка на пути к нему спрыгнул, а тут ещё один поезд идёт. Лёшка ему навстречу по путям идёт, руками машет. Остановил, в общем, поезд, чуть сам под колёса не попал. Правда, говорят, пьяный был, но какая разница, верно?

 

3.unity

Эту отличную иллюстрацию на заходе для нас нарисовала Соня Коршенбойм. Соня, это прекрасно, спасибо большое!

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

4 комментариев

  • Олег:

    Однако. Картинки на этот текст как подорожник.

  • Cuba_libre:

    Текст обалденный, только мне кажется, что “выкидыш” – обидное слово, хоть и экзистенции..

  • Алёна:

    с картинками не очень остроумно вышло (наверно, это должно было выглядеть остроумно)

  • Рик Санчез:

    Тоскливо. Хорошие, вроде, люди, а пропадают не за понюшку табаку. И сколько ж их у нас, по всей России, таких…

    П.с. А картинки и правда как на корове седло.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *